Опубликован критико-биографический очерк Е. Покусаева Н. Г. Чернышевский, изданный Саратовским издательством в 1955 г.
Опубликованы главы из сборника Мать и дитя, затрагивающие некоторые вопросы законодательства в области прав матерей прошлых лет, изданного Горьковским издательством в 1955 г.
Жизнь требует (продолжение...)
Сборник очерков "Сельский учитель"
Издательство "Московский рабочий", М., 1954 г.
Книга приведена с некоторыми сокращениями
Все осмотрено в машинном зале, экскурсию пора заканчивать. Но ребята медлят. Еще и еще раз останавливаются они перед автоматами. Молодов и Кузьмин о чем-то шепчутся, потом начинают спорить. В гуле машин трудно разобрать, о чем они говорят, только и слышно: «реле, реле». И ребята догадываются: конечно, они уже загорелись мыслью построить модель действующей гидростанции с автоматическим реле. И теперь с особым удовольствием повторяют этот новый для них технический термин.
Экскурсовод закрывает тяжелые двери станции. Перед глазами далеко внизу простирается зеленая долина. По железной дороге мчится поезд электрички. Еще дальше, на лесах новой стройки, синей звездочкой вспыхивает огонь электросварки. А рядом, за каменными стенами станции, равномерно гудят машины.
— Если бы жив был Маяковский, — говорит кто-то из ребят, — он бы об этом написал стихи...
Поздно вечером, закончив просмотр тетрадей с контрольной по физике, Василий Александрович раскрывает свой дневник.
«Я убедился, — пишет он, — что в программу каждого класса не только можно, но и необходимо включить понятие об автоматике, потому что почти все законы физики используются в автоматических устройствах. Дети видят автоматы на каждом шагу: светофор, автоматическую ручку, телефон-автомат; на заводе они столкнутся с еще большим количеством автоматов. А школьная физика не дает ни малейшего представления об автоматике. Между тем, уже в шестом классе поплавок Ползунова можно изучить как пример автомата; в седьмом — железнодорожный светофор, электромагнитное реле, биметаллическую пластинку; в восьмом — газовое реле, автопоилку на колхозной ферме; в девятом — термореле; в десятом — автомат-счетчик, автостоп с фотоэлементом. Все эти автоматы основаны на физических явлениях, которые изучаются в соответствующих классах. Кроме того, многие из этих автоматов ученики могут сделать своими руками...»
Василий Александрович опустился на диван и дрожащими руками положил рядом с собой классный журнал. Сердце все еще отбивало резкие, гулкие удары.
— Успокойтесь! Выпейте воды, — говорила, подойдя к Минееву, классная руководительница шестого класса. Разговоры в учительской прекратились, все обернулись к ним.
— Вы прямо на себя не были похожи! Разве можно так? Дети перепугались до смерти!
Да, да, она права. Он помнит побледневшее лицо мальчика, его испуганные голубые глаза. Даже трудно сейчас припомнить, как все получилось. Он вышел после звонка из седьмого класса. Шестиклассники бегали по коридору, гоняли футбольный мяч. И вдруг он увидел, что это не футбольный мяч, а буханка хлеба. Он почувствовал, как вся кровь бросилась ему в голову. Не помня себя, он схватил одного из мальчиков за шиворот, втолкнул его в класс, втолкнул в класс и других ребят и, задыхаясь, стал кричать: как они смеют, как они смеют пинать ногами хлеб?! Хлеб, который выращивают их отцы, который нужен людям, чтобы жить! Хлеб!.. Как они смеют!..
Словно сквозь туман он видел испуганные лица детей, классную руководительницу. Она потянула его к дверям. Он отмахнулся, но все-таки вышел в коридор... Теперь она мягко упрекала его:
— Я понимаю, нервы. Но учитель обязан сдерживать себя... Я, например, никогда не кричу на детей...
— Даже когда рассердитесь? — спросил кто-то из учителей.
— Я не считаю возможным сердиться...
— Вот у вас и гоняют хлеб вместо футбольного мяча... Нет, кроме шуток, по-вашему, выходит, что учитель не человек... Еще Макаренко писал по этому поводу...
— Знаю, знаю, знаменитый случай с пощечиной... Только этого недоставало! Макаренко потом сам писал...
В учительской разгорелся спор. Учитель должен быть всегда ровным, спокойным, одна-две такие вспышки, и можно потерять весь авторитет... Недорого же стоит такой авторитет! Учитель не бог с Олимпа и не автомат, а человек с чувствами. И дети прекрасно понимают эти чувства, учитель становится им близок... Ну да, так они совсем на голову сядут! Лучше всего, конечно, не показывать своих чувств. Насмешка — вот что на них действует. Ребенок напроказил, нахулиганил и воображает себя героем. Но стоит только высмеять его перед товарищами... Неверно, надо применять разнообразные меры. Дети же разные! Учитель должен в совершенстве владеть всеми приемами воздействия, скажем, как хороший актер. Если же поддаваться настроениям, тут недалеко и до педагогических ошибок...
Василий Александрович не принимал участия в споре. Сердце постепенно успокаивалось. Но острая боль в солнечном сплетении еще держалась. О чем спорят товарищи? Авторитет, приемы воздействия... Разве в этом дело? Как нехорошо, что он не сумел сдержаться. Надо было спокойно объяснить, растолковать ребятам... А так, поняли ли дети, дошло ли до них? Как легко совершить педагогическую ошибку!..
Прозвенел звонок. Следующий урок физики был в шестом классе. Василий Александрович вошел, от неловкости не поднимая глаз на учеников. В классе было необыкновенно тихо. Шуршание перевернутой страницы казалось оглушительным. «Они боятся меня!» — от этой мысли стало еще неприятнее. Василий Александрович пристальным взглядом окинул класс. Нет, лица детей спокойны, может быть, только более серьезны, чем обычно. Посмотрел на того «футболиста». Мальчик не выдержал взгляда и виновато опустил глаза. Значит, понял, понял! Да и все они поняли! Он рассердился, накричал, но он был прав в своем гневе, был справедлив, и дети это безошибочно почувствовали.
Василий Александрович вел урок с особым подъемом, увлекая ребят и сам увлекаясь, но какое-то смутное воспоминание мешало ему чувствовать себя вполне удовлетворенным. Только поздно вечером, когда он записывал в дневнике события прошедшего дня и свои мысли о детях и их обостренном чувстве справедливости, он вспомнил: да, вот что, Мигунов! Постоянный упрек его совести. Вот где была действительно допущена педагогическая ошибка. Даром, что он никогда в жизни не кричал на Мигунова.
Мальчик этот жил с матерью и младшим братишкой. Отец их погиб на фронте. В деревне старшие дети часто становятся главою в такой семье. Но здесь, в поселке, было слишком много соблазнов, и, когда мать уходила на работу в колхоз, Мигунов целыми днями околачивался на станции, забирался с черного хода в клуб и просиживал по четыре сеанса в кино. Учился он отвратительно, с большим трудом удалось его дотянуть до шестого класса. Там он стал учеником Василия Александровича. Учитель приглядывался к Мигунову. Мальчик как мальчик, что уж так плохо о нем говорят? Несколько неуравновешен — то молчит, то слишком развязен. Невнимателен, нет привычки к усидчивости, к умственному напряжению. Но взгляд живой, сметливый. А что, если попытаться? И, зная страсть Мигунова к кино, Василий Александрович предложил ему с группой ребят изучить киноаппарат. Оказалось, Мигунов уже давно мечтал забраться в будку к киномеханику. С необыкновенным рвением он разобрал и собрал киноаппарат, и через месяц Василий Александрович мог доверить мальчику демонстрацию фильмов. Это очень подняло Мигунова в собственных глазах. Другие мальчики делали приемники, и он уже счел для себя неудобным отставать от них.
В школе существовало кем-то давно придуманное и узаконенное правило принимать в кружки только успевающих учеников. Василий Александрович тоже придерживался этого правила. Но для Мигунова он сделал исключение. И Мигунов стал ходить в радиокружок. Он так увлекся этим делом, что смастерил подряд три приемника, один лучше другого. На ежегодной весенней выставке в школе приемник Мигунова был признан достойным похвальной грамоты. И вот тут-то и произошло событие, которое привело к большой педагогической ошибке.
Педсовет должен был утвердить присуждение грамот. Когда дошли до фамилии Мигунова, все остановились в замешательстве. Нарушалось вошедшее в привычку правило. Кто-то попытался даже обосновать его: какое может быть воспитательное воздействие на всю массу школьников, если похвальную грамоту получит ученик, имеющий двойки по ряду предметов!
Тут бы и вступиться Василию Александровичу. Рассказать, что он наблюдает за Мигуновым, что заметил, как изменился весь облик подростка. Мальчик теперь всегда сосредоточен, над чем-то упорно думает, не раз уже обращался к товарищам с просьбой вместе готовить уроки. Да, двойки у него, конечно, еще есть. Но он их исправит. А грамота будет для этого стимулом. Но Минеев, видимо подчиняясь давно сложившейся традиции, промолчал.
Он понял, что совершил ошибку, уже тогда, когда в зале читали список получивших грамоты. Краем глаза он увидел, как Мигунов опустил голову и медленно вышел из зала. Мигунов больше не приходил в радиокружок. Василий Александрович пытался с ним говорить. Подросток отвечал нехотя, односложно, в глазах было упрямое, даже злое выражение. Почему перестал учиться? Почему не ходит на кружок? Кому какое дело? Как хочет, так и делает.
Школа, взрослые люди, он, Василий Александрович, которым Мигунов поверил, отнеслись к нему несправедливо, обманули его, и мальчик навсегда потерял к ним доверие.
Василий Александрович решительно отменил всякие рогатки для желающих вступить в технический кружок, но к Мигунову это уже не имело отношения. Учился он из рук вон плохо и остался на третий год в шестом классе.
А ведь Василий Александрович уже мысленно видел Мигунова одним из своих лучших учеников, представлял себе, каким юношей может стать этот мальчик. И вот — один неверный шаг, педагогическая ошибка... Каким же даром предвидения, какой чуткостью и пониманием детей должен обладать учитель, чтобы не было этих ошибок, чтобы не было запущенных, предоставленных себе детей?.. Что за люди вырастут из них, из Мигуновых?
И все-таки Василий Александрович думал: может быть, еще не все потеряно. Мать Мигунова рассказала ему, что сын все вечера сидит в избе, мастерит свои приемники. Значит, это-то у него осталось! Любимое дело! А ведь оно может совершить чудеса. Может указать дорогу в жизни, вернуть доверие к людям... Помогло же оно самому Василию Александровичу вернуть привязанность сына. Он никогда никому не говорил об этой тяжелой истории. Но от самого себя не скроешься, и если уж признаваться в ошибках...
Он проглядел, когда началась отчужденность. Может быть, в те дни, когда умерла жена и все его внимание поглотила трехмесячная дочь, беспомощное существо. Семилетний сын казался чуть не взрослым, самостоятельным. Да, по правде сказать, Василий Александрович почти и не думал тогда о сыне, слишком много пришлось пережить... Только потом он понял, каким одиноким почувствовал себя мальчик. Он подходил к отцу и стоял около него грустный и молчаливый. «Чего тебе?» — равнодушно спрашивал отец, не поняв сына. И мальчик начал избегать отца. Школа не сблизила их. Щепетильность заставляла Василия Александровича относиться к Юре строже, чем к остальным своим ученикам. Со стороны могло показаться, что он придирается к нему. Может быть, сын так и думал? Однажды старый учитель, друг Василия Александровича, сказал ему: «Удивительное дело: часто учителя не умеют воспитывать своих детей, например, берут с ними неправильный тон в школе...» Это был намек, но Василий Александрович не понял. Он считал, что его тон совершенно правильный, просто у Юры угрюмый, замкнутый характер. Впервые Василий Александрович понял, что это не так, когда однажды увидел Юру на пришкольном участке. Была весна. Дети под наблюдением учительницы биологии сажали рассаду. Юра сидел на корточках перед грядкой рядом со своим другом Юрой Петрусевичем. Руки у него были вымазаны землей, он осторожно придерживал в ямке зеленый росток и, подняв к учительнице порозовевшее лицо с сияющими темными глазами, спрашивал: «Так? Так?» Василия Александровича словно что-то ударило в сердце. Значит, мальчик угрюм и замкнут только дома, только с ним? Отчего это? Что делать?
Он попытался чаще бывать с сыном, больше говорить, но в этих разговорах не было непринужденности и свободы. Мальчик отвечал односложно, будто не понимая, чего от него хотят. Василия Александровича охватывало раздражение, он бросал что-нибудь резкое, и тут же ему до боли становилось жаль сына. Обнять бы его, приласкать. Но мешала мужская сдержанность, боязнь сентиментальности.
Добавлена книга